Письма сестрам по разуму. Письмо второе. Друне.

Непосредственный повод/контекст: Нужна помощь в прочтении парочки фраз негритянского диалекта

Синопсис: Речь идет о вопросах, связанных с передачей диалектов, и статьей Ланчикова и Яковлевой «Почётная капитуляция»

Эта замета — блогоуханье в ответ на замечание Друни:

Drunya> L.B., вам по этому поводу нужно срочно блогоухнуть и объяснить, почему ланчиковская капитуляция — глупость

«Глупость», Друня, — это моя эмоционально-оценочная реакция на эмоционально-оценочную кашу, с которой обычно вылезает в свет божий Ланчиков, aka Рецкер с апломбом для чайников. Ланчиков хочет одной задницей по всем стульям рассесться, везде отметиться и всё пометить: и критиком («Вместо стилистического единства – лоскутное одеяло» и т.д.), и теоретиком («ведь каждый индивидуальный случай – частное проявление некой общей закономерности » и т.д.), и преподом, всегда наготове кол влепить («Перевод изобилует всеми возможными недочетами, какие только может допустить начинающий переводчик.» и т.д.) «Глупость», конечно, крайне неверная оценка, но другой у меня на данный момент нет. И я поискал замену, но никак она пока не находится, и поэтому «глупость» беру в кавычки, как некую переменную икс для обозначения качеств, присущих ланчиковым писаниям. И я попробую в конце переформулировать, но сначала надо бы прояснить с чего взялась пошла моя позиция в целом. Поэтому вынужденно проговорю (исключительно ради прояснения) широко известные вещи, и заранее извиняюсь, если вам это всё смертоубийственно скушно.

Загвоздка во многом в том, что переводчикам легче обсуждать проблемы передачи (позаимствую термин) остранения (диалект — частный случай) в привычных понятиях типа «компенсация».

Станиславский говорит про «правду» эмоций, образа и т.д., но если не актер и если вне Системы, то что это, как не пустые слова? Поскольку театр — коллективное творчество, участникам поневоле в процессе работы нужны направляющие, вроде «правды эмоций», чтобы совместно достичь произведения искусства, в котором «посторонние» слова умирают, перерождаются в «воплощение» — неделимую совокупность слов, движений, грима, костюма, эмоций, декораций, музыки, света и так далее.

В переводе (литературном, не массовом информационном и техническом) процесс индивидуализирован, и никакого стимула добраться до коллективной «правды» нет, и обсуждающие переводчики довольно быстро начинают чувствовать, что бегают по кругу, повторяя одно и то же, ничего толком не объясняя и никогда толком не помогая коллеге принять решение (за пределами взаимопонимания и взаимовзбадривания). И как следствие (выражаясь на закордонно буржуйском диалекте) everyone’s left to his own devices. Каждый переводчик остается со своей «правдой». В лучшем случае переводческий коллективизм в литературном переводе (два, от силы три переводчика) выражается в причесывании имен, названий, явных стилистических отклонений и тому подобного.

И это не узко российское явление. Совет Rachel: «If it’s a story standing on its own …: forget trying to imitate the relationship of Gullah to English through [something] to Russian. But if it’s an excerpt .. in, say, a scholarly article comparing dialects.» — хотя исходит от переводчика, воспитанного в другой культуре, узнаваемо практичен, привычен: обращайте внимание на контекст, имитируйте (компенсируйте) или опускайте, — и во многом также эмоционально-успокоителен: не травмируйтесь слишком; мы, переводчики, знаем (давно между собой в нашем театральном предбаннике договорились), что передать — невозможно, так чего зря рыпаться и на страдания нарываться?

И так мы по миллионному разу укрепляем чувство собственного достоинства носителей переводческого «gullah». И можно объявить и наш «gullah» (как объявили настоящий) самостоятельным языком и тем взбодрить, так скажем, креолов от перевода в национально-освободительных чувствах…

… но если вдуматься …

… если вдуматься, замечание Rachel: «you’re in deep kimche and I don’t know what to propose,» — приложимо в переводе вне зависимости от контекста конкретного произведения (в широком или узком понимании понятия «контекст»). Тот же Ланчиков повторяет за Ландерсом (и Рецкером, и Федоровым, и Чуковским, и несть числа предтечам): «надо признать: да, общих, огульных правил и универсальных рецептов в переводе действительно не бывает». И за примерами далеко слоняться не приходится: возьмем случайную фразу Rachel (в том смысле случайную, что писалась к случаю, а не особых литературных задач ради), и полноценного «эквивалента» «you’re in deep kimche» не найдем. Вернее (исхожу из опыта обсуждений переводов), любой предложенный (мною или кем угодно) «эквивалент» можно подвергнуть анализу, так сказать, на вшивость: что утрачено, недопередано из заложенного Rachel и подразумеваемого в английском? в какой мере переводчик выражение оригинала в капусту покромсал? Всё довольно предсказуемо даже на мизерном объеме случайно взятого материала.

Т.е. мы — всегда по уши в кимчи. Всегда в ней моментально оказываемся, как только сталкиваемся с произведением, использующим (ради достижения особого эффекта воздействия) уникальные (читай: не закрепленные в шаблон решений переводческой практикой) особенности языка. И я не припомню из моего, например, общения с математиками, чтобы они при каждой нерешенной и сложной задаче кряхтели: «ах! опять интеграл брать! опять теорему доказывать! даже не знаю, что делать… что и предложить-то…»

В переводе и для литературных произведений есть приемлемые подходы, и для статей, на которые сослалась Rachel, есть, как вы и отметили, принятые, практические, практичные решения: печатай оригинал как есть, переводи сухо по смыслу, в сносках объясняй, где смеяться. И тучи наработок накопились. Но каждый раз (раз за разом!) от самых разных переводчиков: «I don’t know what to propose.» (Rachel) — или по-Дядюшкиному: «Как именно — советовать не берусь». Переводчик, как умная собака, всё понимает, но не дает ответа.

Вопреки почти всенародному согласию и единодушию, перед нами, по-моему, не проблема, как ее сформулировал Феррапонтич, «вкраплений» и «нормативности». Oбсуждаемoe — общеязыковой факт, не ограниченный «вкраплениями» или диалектами. Если пользоваться семиотическим жаргоном, мы обсуждаем процесс (и результаты) выделения аспектов языка в самостоятельный «знак», т.е. когда совокупность разноуровневых «знаков» в силу частотности употребления и узнаваемости обстоятельств осознается носителями как самостоятельный «знак» (или, в жаргоне информационной теории перевода, как устойчивый «код», несущий «информацию», которую надлежит «передать», «перекодировать»).

Но проблема (по-моему), если уж вылущивать проблему из ланчиковых семечек (и сугубо для переводчиков, а не вообще) в следующем: почему языковой факт ощущается (воспринимается) переводчиками раз за разом как некая переводческая обреченность? Будто перевод обречен на неполноценность, когда оригинал содержит элементы, для которых в сложившейся переводческой практике не выработано однозначных рецептов.

И, по-моему, корень — в заложенном (воспитанном) критико-негативном подходе к переводу, как деятельности (искусству и ремеслу). Если некое языковое явление воспринимается достаточно отчетливо (маркированная, выделяемая в «знак» перцепция), то при необходимости оно, как актерская «правда», осознается, формулируется (за неимением других) в лингвистических терминах (теория), и если дополнительно оно ощущается как характеристическая, важная черта оригинала (критика на основе перцепции, не теории; лингвистика не может сказать нам, что в языке «важнее»), но не находит «эквивалента» (обратно к теории — от общелингвистической к более прикладной) в переводе, то это подразумевается как дефект (негативная критика), даже когда одобряются (позитивная критика) успешно примененные частные приемы, будь то трансформации или компенсации (снова прикладная теория), ибо маркирoванным («правильным») посылом всегда остается «сверхзадача» передать «полностью» (хотя никто не может толком сформулировать, что это такое).

Причем одно и то же решение (кроме, пожалуй, откровенного пропуска) в зависимости от критика может быть квалифицировано либо как дефективная, либо как похвал достойная компенсация, но примат всегда за оригиналом, от которого можно только потерять, сколько не компенсируй. Как цитирует Яковлева из Виноградова: «Оригинал остается единственным и неповторимым материальным результатом индивидуального творчества художника слова и частью национального словесного искусства. Перевод может быть лишь адекватным, относительно равнозначным оригиналу литературным произведением», etc. При этом понятия постоянно тасуются и подтасовываются (например, цитирую Яковлеву: «Переводчик, безусловно, не стремится к тождеству между оригиналом и переводом, но прикладывает максимум усилий, чтобы достичь адекватности»), хотя от перемены мест понятий фундамент не содрогается ни на миллиметр.

И такова наша яма сансары, в которой Ланчиков в первых рядах с кадилом теоретического благовеста (и критическими батогами для всех, кто его «правды» не разделяет).

И возвращаясь к просьбе объяснить(ся), почему «глупость»….

Как я уже отметил в начале (и примеров из статей Ланчикова можно тонны привести), его сочинения (иногда со напарники — Яковлева, Бусаджи…) сами суть «лоскутные одеяла», в чем он, ничтоже сумняшися, упрекает других. И я лично (сравнивая, к примеру, диссертацию Яковлевой со статьей, которую они наваяли вместе) способен по-человечески посочувствовать задору Ланчикова (возможно, он взвалил на себя ложно понятое обязательство популяризировать переводческую теорию среди чайников, а то кто ж еще, акромя меня, яковлевский диссер целиком в один присест осилит?), но узнаваемое бузотерское влияние Ланчикова сказывается (и конечно, не может не сказываться — как-никак он за ее диссертацией надзирал) не лучшим, по-моему, образом и в общем тоне их совместной статьи, и в деталях, таких, например, как подход к переводу Лещенко-Сухомлиной.

Яковлева в диссертации добросовестно цитирует из перевода Лещенко-Сухомлиной наравне с другими переводами романа Лоуренса (стр. 75-77), и на странице 84 критикует перевод в весьма умеренных (и узнаваемых, устоявшихся) переводческих формулах: «данный перевод изобилует буквализмами, переводчица не только практически дословно переводит текст оригинала, но и сохраняет полностью английский синтаксис и даже пунктуацию,» — что, правда, несколько изумляет, ибо в предыдущем предложении Яковлева пишет (что перекочевало и в статью): «речь героев передана переводчицей при полном соблюдении литературной нормы.» Ладно, скостим сумбур на молодость. Знаем, как диссертации пишутся («Марсель Пруст, а также Анатоль Франс, про это сочинили, небось, по тысяче томов. Да кто же их читал?»)

Но во что эта скромная и сумбурноватая критика развертывается в их совместной статье? Да в целую биографическую эпопейку, пропитанную любимой ланчиковой идейкой-фикс (непрофессионалы лезут! понаехали! караул!), подкрепленной усердием кол влепить: «Первый перевод был выполнен Т.И. Лещенко-Сухомлиной в 1930-е годы. Т.И. Лещенко-Сухомлина в те годы была не профессиональной переводчицей, а актрисой и певицей, долгое время жившей в Америке, Франции и Испании. Ее просто очень увлек роман, и она решила его перевести ради собственного удовольствия. Трудно ожидать качественного перевода от человека, не имеющего никакой необходимой подготовки, да и вообще не связанного с языком.» Еще бы! Чего ожидать от человека, не получившего зачет у Ланчикова! Видимо, английского, а также, по всей вероятности, французского и испанского, недостаточно для «связи с языком». Актриска! Что с нее взять! Щебечет, птичка. Свиристит, увлекается, но неподготовленно как-то, для собственного, а не Ланчикова, удовольствия.

И если вставать на позицию поддержки (и в какой-то меры защиты) переводческой профессии (посредством объяснения, донесения до читателей неизбежностей, с которыми переводчики ежедневно сталкиваются), то влияние писанины Ланчикова, по-моему, вредоносно, ибо регулярно превращает обсуждение важных профессиональных тем в базар с певичками.

Допускаю полной мерой, что моя оценка (если воспользоваться еще одним затертым до бессмысленности термином) «необъективна», но от человека такого амбициозного запала и такой неувядающей готовности судить и рядить других, от человека, столь напичканного претензиями и амбициями, что аж выпирают изо всех дыр и логики и теории, от человека, который пишет, судя по внешним признакам, якобы научные (наукообразные?) статьи (тут вам и библиография горкой, и примечаний, и цитат, и фамилий предшественников завались — разрядился король на парад!) — от такого человека как-то почему-то всё-таки вопреки всему (ну простите мне, Друня, такую слабость) хочется, чтобы даже в популяризаторском задоре он в состоянии был заметить дефекты собственной (бог с ними, с предшественниками) аргументации и прекратить предкоматозной хваткой престарелого жреца цепляться за ноги тех, кто стремится из ямы сансары выбраться. И поэтому я называю «глупостью», когда Ланчиков объявляет творческие борения «капитуляцией» и нудит давно набивший оскомину речитатив-паллиатив: «придется смириться. Потери даже в очень хорошем переводе неизбежны. И хороший отличается от плохого в первую очередь тем, что потерь в нем меньше.» В теоретике, который с такой легкостью гвоздит неугодных с амвона теоретически освященной праведности, в преподе, который наставляет младых диссертантов, почему-то хочется (такой вот во мне гнездится идеализм-максимализм), чтобы наличествовала хоть рудиментарная способность замечать за собой то, в чем упрекает других, а также (пусть в малой доле) стремление следовать своим советам: смириться, перестать вопиять о соринках в глазах коллег-козлищ и обратить, наконец, взгляд в зеркало на себя, безрогого.

Сколько можно заливать в горло переводчикам этот опиум смирения от потерь?

Из наблюдений за числительными…

Повод: Следующие двадцать дней… А если 21?

LyoSHICK>
«The next twenty-one days are going to pass…»
Было бы twenty, было бы «Следующие двадцать дней пройдут…»
А тут twenty-one, то есть 21.
И как?
Следующие двадцать один день пройдут?
Следующие двадцать один дней пройдут?
Следующий двадцать один день пройдет?
(последнее мне кажется соответствующим правилам; но…)
[…]
практический аспект перевода меня не интересует … меня интересуют (абстрактно-теоретически

Не знаю, насколько мои соображения «абстрактно-теоретические»… Уверен, что про это написано… Просто мне не попадалось…

Одна из самых частых (на мой слух) ошибок носителей русского в английском — употребление существительных в единственном числе, когда они следуют за числительными, заканчивающимися на one: *twenty one house stands on a hill, *fifty one hedgehog runs in a field, *seventy one translator understands not a thing, etc. И особенно часто устно, что, как мне кажется, усугубляется крайне распространенным использованием носителями английского конструкции «there is» с множественным числом за ней, например, из письма солдата Мозеса Франклина Гринвуда времен гражданской войны: «There is twenty one Regmts. [regiments] of infantry». Подобных примеров масса, и я привожу этот только потому, что в том же письме встречается употребление числительного: «It is said there is over twenty thousand a going.» — которое у наших, бывает, содержит ошибку сочетаемости: *twenty thousands, *thirty dozens, и т.д.

Конечно, употребление «there is» с конструкциями множественного числа не ограничивается разговорным или американским. Вот австралийский пример про птичек: «There is twenty one cockatoo bird species which form part of the Cacatuidae family.» — на русский слух множественное в ‘species’ и ‘form’ после ‘there is’ «противоречит правильному английскому» (слышал от наших такой «аргумент»).

Единственное число в существительных после числительных с one используют, возможно, нe только носители русского. Пример из блога, автор которого, Ilona Shediene, может быть носительницей литовского, а, возможно, всё объясняется тем, как учили (и учат?) английскому на территории бывшего Советского Союза (курсив — мой): «The sixth class has got sixteen students. There is twenty one student in the seventh class, twenty eight students in the eighth class and twenty three students in the ninth class.»

Ошибка показывает, что сочетаемость «составное числительное с ‘один/одна/одно’ + существительное в единственном числе + глагол в единственном числе» глубоко укорена в нашем, как его в Городе принято называть, «чувстве русского языка». По некоторым исследованиям, проблемы изучения второго языка как иностранного лежат не столько в сфере освоения лексики и идиоматики (если нет клинических проблем с памятью), сколько в способности охватывать достаточно протяженные синтаксические конструкции. И там, где в нас забивают упражнениями важность использования верной сочетаемости подлежащего и сказуемого, мы справляемся на лету, но когда стандартная английская сочетаемость (twenty one houses, etc.) не закреплена соответствующими упражнениями, мы поневоле прибегаем к привычной русской. A «there is» еще более склоняет нас к единственному числу (как у Илоны Шедиене), что, по-моему, лишний раз показывает, насколько неносителю трудно охватить сочетаемость в распространенном синтаксисе. Не знаю, сохранилась ли сейчас, но раньше была тенденция при изучении конструкции «there is» напирать на то, что «в правильном английском за ней следует единственное число», и в этом плане противопоставлять ее конструкции «there are».

По совокупности мне кажется, что LyoSHICK прав, и «следующий двадцать один день пройдет» представляется наиболее «правильным» («удобным», «привычным», и т.д.), тогда как пример Розенталя «Все двадцать одна страница переписаны заново» ощущается как «неправильность», «корявость». Соображение LyoSHICK’а в связи с последним примером — «некоторых оборотов хочется бежать, даже если для них правила прописаны» — вполне отражает существующее положение вещей.

Для многих случаев из розенталева параграфа 184 можно сформулировать рекомендацию: если при использовании словосочетания с числительным подразумевается группа, сочетай с глаголом в единственном числе в среднем роде, — что, конечно, не работает с числительными на ‘один/одна’, как Розенталь справедливо замечает в пункте 6. Если взять розенталев пример из Лескова «Вошло семь человек погони», то при изменении числительного на двадцать один, меня, скорее, не устраивает «вошло», тогда как с «Вошли двадцать один человек погони» или «Вошел двадцать один человек погони» проблем не испытываю (или: «скатилось/скатились двадцать одно ведро» или «вошла/вошли двадцать одна женщина»).

Тут мы сталкиваемся с типичным Розенталем: в сложных случаях правила не формулируются абсолютно прескриптивно, но уклончиво: «сказуемое обычно ставится» (пункт 5), «сказуемое, как правило, ставится» (пункт 6), «сказуемое обычно согласуется» (пункт 7) и т.д. И в пункте 6 (про «составные числительные, оканчивающихся на один») говорится: «форма множественного числа в данной конструкции возможна по условиям контекста», — но объяснения таковы, что мне лично четкое правило вывести затруднительно. Например, каким образом в «Двадцать один студент явились на экзамен» сказывается «тенденция к согласованию по смыслу»? Как, не зная русского языка, можно эту тенденцию (если она есть) ощутить и обратить в правило (если не грамматическое, то хотя бы стилистическое)? Объяснение к предложению «За всё уплачено 92681 рубль» звучит очень умно и технично: «при формальной роли подлежащего счетный оборот имеет значение обстоятельства меры в страдательной конструкции», — но тривиальное «после ‘один/одна’ сочетай по единственному числу» работает не хуже.

Развлечения ради, вырезал несколько примеров из параграфа 184, изменяя числительные на 21, подставляя дополнительные определения (так как LyoSHICK спрашивал про «следующий 21 день») и оставляя допустимые, «удобные» на мой слух варианты:

В крендельной работало двадцать шесть человек. (Горький) — В крендельной работали/работал двадцать один человек.
Восемь самолётов полка взлетали попарно, соблюдая очередь. (Н. Чуковский) — Двадцать один реактивный самолёт полка взлетали, соблюдая очередь. (здесь «соблюдая очередь» требует, кажется, множественного числа)
Прибыло шестьсот студентов-путейцев. (Н. Островский) — Прибыли двадцать один политически подготовленный студент-путеец.
Однако уже, кажется, одиннадцать часов пробило. (Тургенев) — Однако уже, кажется, двадцать один час пробило.
Вот два года моей жизни вычеркнуто. (Горький) — Вот двадцать один драгоценный год моей жизни вычеркнут.
Десять секунд показались мне за целый час (Л. Толстой) — Двадцать одна секунда показались/показалась мне за целый час.

Интересно было бы, конечно, повозиться с корпусом и сформулировать четкие критерии, но это потом когда-нибудь…

Письма сестрам по разуму. Письмо первое. Славе Ткаченко.

Непосредственный контекст/повод: Авторское право vs общественное достояние
Синопсис: затрагивается проблема унизительного положения перевода в свете закона об авторском праве; предлагается метрика переводческой ценности текста.

Slava Tkachenko> А чем ценность [текста] измерим-то? Цитируемость — одна из метрик

Мне показалось, что измеримость общественной ценности не входила в вопрос. Вы спрашивали об индивидуальном поступке в условиях ценности текста для отдельной личности: "вы нашли в интернете некий интересный текст. Захотели опубликовать его в своем блоге или на своем сайте. Как вы поступите?" Я всего лишь пытался оставаться в рамках заданного вами… дискурса 🙂

Для меня ваше сообщение состояло из трех четко обозримых и связных, пластов:

1. практика индивидуального поведения (цитирования и ссылок) в отношении текстов, представляющих ценность для использующего;

2. возможные объяснения (рационализация) такого поведения:
ваше: "все мы — люди, работающие с текстом, значит, должны понимать ценность текста"; или, по Альтеру, "право авторства (право на упоминание авторства) всяко неотменимо. Стоит его уважать"; или, по Шаховой, "всегда даю ссылку … чтобы мой читатель сам судил, насколько надежен источник информации"; и т.п.;

3. возможные общественные последствия, если не придерживаться "правильного" поведения:
что было вами выражено в смутных страхах: "в последнее время стало как-то даже пугать", — подхвачено общественностью в таком ключе (Марко): "иногда не хочется, чтобы люди …. заходили на источники, которые неприятны в определенных отношениях (а тем более, если такая ссылка попадётся на глаза детям)", — и развито вами же: "совершенно не значит, что я готова видеть свой текст гуляющим по интернету на сомнительных сайтах или тем более в блогах (форумах) от имени неизвестных мне юзеров."

Достаточно я накопил себе городской кармы подвижническим цитированием с указанием авторов дабы растратить ее одним лихим махом?

Растрата, потрава: полагаю, что предложенные рационализации, "прости Господи, глуповаты". (C) A.S.Pushkin

Во-первых, несмотря на ваше "все мы должны понимать", ответы недвусмысленно показывают, что участники склонны сокрыть источник идеи или информации, когда соображения общественной опасности (дети! дети! спасайте детей!) перекрывают ценность авторства (риторический вопрос Шаховой: "А Гитлера вы бы тоже стали цитировать без указания авторства, чтоб не делать ему рекламу?" — неожиданно получает вполне определенный ответ: "да, на Гитлера (современного "Гитлера") не сослались бы").

Во-вторых, ответы показывают, что не только "средний рунетчик", которого вы смутно опасаетесь, но и "средний горожанин" фактически отрицает ценность авторского текста как такового, предпочитая первенство обезличенной информации в условиях, когда цитат и ссылок можно (и нужно по соображениям использующего) избежать.

Таким образом, отмеченная вами норма поведения ("утащить к себе информацию (текст, фото, другое произведение) и даже не поставить ссылку") вашего призрачного врага ("среднерунетовского пользователя") вполне корректно отражает не только факт повальной без-ценности текста в силу массового перепроизводства текстового шлака (подобрал — пережевал — передал дальше), но и факт инстинктивных наклонностей переводчиков быть оным "средним рунетчиком", хотя, если следовать сущности ваших опасений, переводчики "должны" ради чего-то (рационализации рознятся) эти инстинктивные наклонности преодолевать.

Формулируя иначе, скажу, что мы, переводчики, по-прежнему зажаты промеж двух китов советской школы перевода: приматом авторства (святое! должны, должны передать заложенное автором!) и приматом информационности (смысл! должны передать смысл!). И побалтывая ножками в пределах отпущенной нам промеж китов свободы, мы умудряемся кое-как вывиливать в некую склизкую и мутную мораль, заставляющую нас давить, скрипя зубами, в себе "среднего рунетчика" во имя некоей мистической нравственной эксклюзивности "людей, работающих с текстом".

Это ощущение шлакового оползня, цунами, потопа вкупе с почти автоматическим стремлением вычленить информационно-ценное содержание (смысл) в ущерб (по сути необязательному) авторству преследует меня настолько постоянно, что недавно на форуме, используя статью, я совершенно серьезно и основательно некоторое время дебатировал сам с собой необходимость указания ссылки и авторства. В итоге, раскорячившись промеж двух китов, таки дал ссылку, но опустил имя автора. Почему? Потому что информационное содержание статьи (например, дикие догадки о возникновении перевода, об отпочковании переводчиков от мореплавателей, цитирую: "По мере развития мореплавания … возникла необходимость разговаривать с носителями других языков … Так появилась потребность в переводчиках, а затем и они сами.") было всего лишь иллюстрацией той лавины бредового теоретизирования по всем мыслимым и немыслимым вопросам связанным с историей языков и языкознанием, что заливает российский интернет и средства массовой информации (история перевода, конечно, частность, но интересная в "Городе")

Статья, кроме своей иллюстративной функции, не представляла для меня никакой ценности. Она была примером (одним из многих) того общего состояния переводческой профессии, когда даже люди, получившие солидное непереводческое образование (автор "закончила мехмат МГУ, защитила диссертацию по теории групп, работала доцентом на кафедре") пускаются в набег на перевод, нисколько не озабочиваясь основательностью интеллектуальной или исторической аргументации. И это (если верить сайту "ассоциации лексикографов Lingvo") — тоже норма: автор "в итоге совершенно закономерно стала руководителем агентства переводов, специализирующемся на текстах компьютерной тематики". "Совершенно закономерно"!

Конечно, любую цитату можно найти гуглом и опознать автора, но не является ли намеренный пропуск имени автора и/или ссылки достаточным показателем того, что цель моего цитирования — не личная атака на автора, а попытка проиллюстрировать распространенное общественное явление, которое я нахожу крайне вредным для переводческой профессии?

Доведение законопослушного поведения до абсурда, когда каждая цитата должна быть атрибутирована ("Статья 1274. Свободное использование произведения в информационных, научных, учебных или культурных целях 1. Допускается без согласия автора или иного правообладателя и без выплаты вознаграждения, но с обязательным указанием имени автора, произведение которого используется, и источника заимствования"), по-моему, не выражает ничего, кроме перестраховки, доведенной до глупости. Идиотские требования существующего законодательства для меня недостаточное основание, чтобы начать изобретать витиеватые и разнообразные оправдания своих поступков. Да, в этом блоге я всегда предпочту ссылаться и указывать, но всего лишь ради тривиального "соломки подослать", т.е. ради избежания непредсказуемых (для меня непредсказуемых) последствий для "Города" (давно известно, российский закон — что дышло). Я просто предпочитаю влиться в ряды перестраховщиков, чем подвергать коллег опасности быть из-за меня покусанными на так называемых законных основаниях.

Но если вернуться к нашей мнимой эксклюзивности и тому, во имя чего (если не из-за страхов и перестраховок) мы "должны" соблюдать, полагаю, полезно иногда спросить (даже вопреки избранному поведению): чтó для переводчика ценного в авторском праве на интеллектуальную собственность (в его современной реинкарнации)? Чего ради мы, собственно, с авторским правом носимся, как со священной коровой?

Да, Слава, оно вам выгодно, авторское право, когда вы выступаете в качестве автора, когда оно может быть использовано для контроля вами судeб ваших текстов, ибо вы, например, не "готовы видеть свой текст гуляющим по интернету на сомнительных сайтах или тем более в блогах (форумах) от имени неизвестных мне юзеров". И так как мне интересно читать ваш блог, посвященный экономическому переводу, я полностью на вашей стороне и на стороне закона — да процветает Слава Ткаченко и ее блог и да будут у нее все возможности утвердиться в правах над ее произведениями!

Как авторы и вы, и я, и другие, в экономическом отношении (хотя бы на бумаге) защищены. И теоретически существует машина (пусть тормозная и медленная, пусть ржавая и местами прогнившая), обратившись к которой можно в каких-то случаях пощемления в правах воздать вам за труд ваш по справедливости. По крайней мере, издатели и продавцы не смогут вас ограбить безнаказанно, хотя индивидуальные читатели, конечно, могут подтибрить у вас с беззаботностью.

Но таковы ли правовые взаимоотношения автора и переводчика? В том ли они, в чем их видит Альтер: "право авторства (право на упоминание авторства)"? Сбалансированы ли эти взаимоотношения? Справедливы ли они в той мере, в какой справедливость может быть понята в целях процветания переводческой профессии как самостоятельной и общественно необходимой, ценной деятельности?

(Предположим, что ценность переводческой профессии мы сомнению не подвергаем и опустим историзм формирования понятия авторского права и его юридических обоснований — конечно, сформировавшееся исторически рассасывается и растворяется с историей, но мы, скорее всего, до времен рассоса и раствора не доживем.)

Если просто взять закон, как он сформулирован (не вдаваясь в ситуации его бытования, подзаконные акты, судебную практику и т.д.), права переводчика определяются статьей 1260: "Переводчику, а также автору иного производного произведения … принадлежат авторские права соответственно на осуществленные перевод и иную переработку другого (оригинального) произведения."

И всё это мило и чудесно, но переводчик и пикнуть не может без ведома автора, ибо автору причитается (статья 1270) следующее: "Правообладатель может распоряжаться исключительным правом на произведение. … Использованием произведения независимо от того, совершаются ли соответствующие действия в целях извлечения прибыли или без такой цели, считается, в частности … 9) перевод или другая переработка произведения."

Опустим пока во что это выливается на практике (издателю, автору и продавцам — прибыль, переводчику — бздюлька), зададимся вопросом: справедливо ли, что деятельность, в общественной значимости которой, насколько мне известно, не сомневался ни один литератор (aka аффтар), занимает такое рабски подчиненное положение?

Во-первых, перевод обозван "производным", что не только раздражает (хотя, признаться, раздражает), но и обусловливает (через подбор термина, через его использование в юридических контекстах и целях) узаконенно подчиненное положение переводческой профессии. Если мы, как вы сказали, "люди, работающие с текстом, значит, должны понимать ценность текста", то тем более мы должны понимать и силу юридического употребления слов. И мы, продолжу пользоваться вашими терминами, "должны" противодействовать такому словоупотреблению, и, если бы в Америке, лоббировать, настаивать на изменении закона (закон в Америке для перевода не лучше, но возможности для его изменения представляются более благоприятными). На настоящий момент считаю, что в формулировках закона заложено наше несправедливое положение.

Во-вторых, сколько авторов (ограничусь европейскими, американскими и латиноамериканскими, о которых достаточно читал) владеют русским на уровне, чтобы делать обоснованные выводы о качествах переводчика, о его профпригодности к переводу того или иного текста? Единицы. И кто определяет выбор переводчика на практике (кроме исключительных случаев)? Правильно, издательства. Авторское право (по факту, а не на бумажке) — фикция, способствующая и оправдывающая передачу прав на выбор переводчика издательствам. И если судить по шлаку, выпускаемому на гора издательствами, они еще менее авторов имеет право осуществлять контроль за судьбой переводов текстов.

В-третьих, справедливо ли ограничивать свободное развитие профессии рамками произведений по крайней мере семидесятилетней давности, a в остальном обрекать профессию на рабскую зависимость от людей и структур торгашеско-издательских, чьи приоритеты по большей части определяются сиюминутной озабоченностью прибылью и капризами читателей? По-моему, несправедливо.

Кто способен аргументированно высказываться по проблемам профессиональной пригодности переводчиков, кроме сообщества людей, владеющих языком перевода и языком оригинала? Никто. (Оставим в стороне механизмы рыночного воздействия на профессию — "понравилось/не понравилось", "купил/не купил"). На бумажке права — за авторами. Но авторы — за тридевять земель, русского по большей части не знают и потому из безвыходности перевалили заботу на других. На издателей. На продавцов. На посредников. Которым, сколько бы они ни трендели про благие намерения, главная благость — прибыль. И что мы получаем в итоге? Рабов, переливающих словесный шлак из одной помойной ямы в другую.

И так по кругу, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.

Если, Слава, брать цитируемость за метрику ценности текста, в какой среде она приемлемая, уважаемая метрика? Понятно, что, например, в научной. А также, во многом благодаря гуглу, в сфере интернетного поиска. Какова метрика качества-ценности для издателя? Тиражи-продажи-прибыль (при условии безвредности для долгосрочной репутации). А какая в переводческой профессии сопоставимая метрика ценности теста для перевода? Да никакой. Мы же не можем выбрать, что переводить, и потому не можем даже сказать, что вот, например, эту книженцию избрали для перевода десять переводчиков и потому она представляет особую профессиональную ценность. Нет у нас никаких метрик, кроме косвенных (рецензий, продаж и т.д.), которые сущность переводческой ценности текста не выражают даже приблизительно.

Как бы пострадал автор от свободы переводческого выбора, если его права на получение справедливого вознаграждения были бы по-прежнему защищены вне зависимости от количества переводов? Да получил бы он свою долю. А в нынешнем положении благоденствуют не те, кто заинтересован в ценности (качестве) текста и перевода, а те, кто заинтересован в рабском положении переводчика ради извлечения максимальной прибыли.

У меня лично (поскольку ваш вопрос изначально касался именно личных позиций) не вызывает никакого сомнения, что существующее положение унизительно несправедливо, что так называемое авторское право (даже если ограничимся индивидуальными произведениями индивидуальных авторов) должно быть в отношении к переводу заменено на совместное право, когда переводчик обладает полной свободой выбора любого произведения вне зависимости от воли автора и срока действия авторских прав, но автор при этом имеет право (во время срока действия прав) на получение по крайней мере 50% доходов от распространения перевода (с учетом оплаты услуг издателей, рекламных агентов, посредников, продавцов и т.д. и т.п.). В переводе, по-моему, как и в других формах интеллектуальной трудовой деятельности, должен оплачиваться по справедливости труд того, кто этой деятельностью преимущественно занимается, а не васи-посредника (не будем для целей этой дискуссии вдаваться в проблемы глобальной несправедливости распределения благ при капитализме; предположим, идеализируя, что некий улучшенный вариант справедливости может всё-таки быть достигнут).

Если наши страхи и опасения окарикатуривать до абсурда, то, конечно, мало кто захочет "рекламировать Гитлера", но карикатура только подтверждает очевидное: цитирование и ссылки — тоже форма рекламы, форма распространения текста (возможно, превалирующая форма в современных условиях). И конечно, это форма подтверждения, закрепления общественной ценности текста. Но мне неприятно своими якобы "правильными", "законопослушными" действиями споспешествовать продолжению процветания противного мне положения вещей. И если бы не мое (вполне умеренное, но осознанное) беспокойство за судьбу "Города", я бы (из непреодолимого отвращения как к действующему закону, так и к сложившейся практике) предпочел оставаться "среднерунетовским пользователем", т.е. "тащил бы к себе информацию (текст, фото, другое произведение) и даже не ставил бы ссылку."

Анархия — мать порядка, где закон-отец — идиот.