Новости Энциклопедия переводчика Блоги Авторский дневник Форум Работа

Декларация О нас пишут Награды Читальня Конкурсы Опросы
Автор
Архивы
Свежие комментарии

С другого берега…

О поэтическом переводе и смежных вопросах…

Подписаться на RSS  |   На главную

Казус Дашевского

Ошибка Дашевского, приписавшего Кружкову перевод Сендыка, вызвала умеренный всплеск в глубинно инертных переводческих массах. Еще бы! Кита поколыхали, за годы обросшего стаями поклонников. Кита поклонники поддержали, подбодрили, как теперича водится, в его живом журнале: «Не огорчайтесь, Г.М., — и не такое видали», «Не обижайтесь, пожалуйста. Не царское это дело», «Его статью забудут. А Ваши переводы — останутся»…

Критика же осудили глобально: «По-моему, критики вымерли», «этот мнимый ученый весь из такой бестолочи и состоит, оттого и держат», «так этого дашевского никто всерьез не воспринимает — мало ли этой пены»…

Критик разумно извинился. И не совсем разумно продолжил гнуть свою палку: «теперь я либо должен признать, что написал неосновательную чепуху, либо изложить эти соображения заново. Излагаю заново.»

Милый, да зачем? Зачем думать в бинарных оппозициях? «Либо/либо». «Да/нет». «Хорошо/плохо». «Кит/плотва». «Сырое/пережаренное». И непременно передоказывать, если кто не проникся. Не прониклись — не надо. Если верить поклонникам Дашевского, заскок с ним случился, не более: «Странно, для Дашевского такая небрежность, насколько могу судить, нехарактерна. Наверное — и на старуху бывает проруха.»

Что ж, зайдем с другой стороны…

Ошибка Дашевского не менее обличительна для Кружкова, чем для Дашевского, ибо о творчестве Кружкова говорит не менее, если не более, чем о Дашевском.

Вот, к примеру, если на поверхности брать, совершенно случайное, со мной приключившееся недавнее обстоятельство: одна из моих жж-друзей kdm17 написала вчера (9-го августа), что «получила в подарок сборник Уоллеса Стивенса в переводах g_kruzhkov,» — и восхитилась: «Это так прекрасно, что я пока не могу выбрать, что лучше, поэтому просто одно из первых»:

ИНВЕКТИВА ПРОТИВ ЛЕБЕДЕЙ

О гусаки! Вам не постичь вовек,
В какую даль уносится душа.
Шумят ветра. Клонящееся солнце
Льет бронзовые струи и томится —
Как тот, кто нацарапал завещанье
В кудрявых росчерках и завитках
[…]

Обстоятельство — случайное, переводимый поэт — другой, бездна пролегла меж ними веков, идеологий, поэтик, но опять — всё та же привычная кружковская гладкость, хотя на сей раз можно справедливо утверждать, что это вам не Донна с его закидонами переводят, а сравнительно плавного Стивенса. Но — попробуй отличи! Вот вам мнение еще одной поклонницы Кружкова: «Хорошие переводы Кружкова, точные, красивые, без корявых, неловких мест.» Полагаете на Стивенса? Да нет же! На Донна. И не меняя ни слова ту же похвалу можно отнести к тоннам других переводов Кружкова. Чувствуете, как Дашевскому ничего не надо доказывать? Похвалы кружковских поклонников всё сами доказывают, настолько их восхищения предсказуемо повторимы.

Григорий Михайлович тем не менее убежден, что — переводит, что доносит до нас не абы что, а сугубо сказанное заграничным автором, убежден настолько, что так и пишет: «Возьмем для примера второе стихотворение в книге «Фисгармония»» — и приводит… нет, не оригинал, боже упаси, но — свой перевод, из которого и выстраивает интерпретацию творчества… нет, отнюдь не Кружкова, самого Стивенса: «Под таким углом зрения виден один из главных мотивов Стивенса, который можно определить как сопротивление диктату времени.»

Одна проблема — испарилось время из перевода. У Стивенса написано: «which that time endures» (в конце четвертой строки), под кружковским углом — нет никакого времени (ни в шести приведенных выше, ни в шести последующих). У Кружкова (как всегда?) исчезли все оригинальные образы: «the discords of the wind» (диссонансы/разногласия ветра/ветров), «the death of summer» (смерть лета), «Paphian caricatures» (пафосские карикатуры), «chilly chariots» (прохладные колесницы), — все они заменились на заурядные «шумы ветров», «завитки» и прочую ерундель…

И никакого сопротивления в стихотворении Стивенса нет: мало того, что время терпят, да и душа ничему не сопротивляется, она просто летит «далеко за» (far beyond). Стивенсу нет никакого дела, способны ли гусаки постичь душу, он констатирует: «Душа, о гуси, летит за пределы парков / И далеко за пределы диссонансов ветра», тогда как Кружков зачем-то решил указать на гусиную непонятливость, хотя, в общем-то, с нею, гусиной-то понятливостью, и так всё ясно. Если Кружкову хочется порассуждать о сопротивлении и написать на эту тему стихотворение — перо ему в руки! Но при этом совсем не обязательно приписывать сие борение Стивенсу, подменяя на ходу его образы: «bland motions» («плавные/~непритязательные движения») нежданно-негаданно обращаются во «взмахи бурные» (буревестник, что ль, снова на революционный простор выдрался?). Странно, что переводчик, рассуждающий о сопротивлении, с такой легкостью выбрасывает именно те образы, за сохранение которых стоило бы побороться. Лень? усталость? слава одолели?

Куда девается иноязычная оригинальность из произведений Кружкова? исчезает в угоду поклонникам? в угоду гладкости, доступности, заезженности? Не знаю. Но поэзия его — такая нашенская, родимая, привычненькая, комфортненькая… Как начал Кружков не один десяток лет назад писать свою многоперсонажную «Санта-Барбару», так и строчит две тысячи триста пятьдесят первую серию. Какого поэта ни возьми в исполнении Кружкова — всё та же захватывающе выхолощенная Санта-Барбара. Возражать, доказывать, «излагать заново», как порывается Дашевский, совершенно бессмысленно: пусть поклонники переводческой «Санты-Барбары» смотрят себе на здоровье ее миллионную серию, ибо в поэзии так же полезны и нужны жанры для отдыха и расслабления, как в телевидении и в кино.

Но претензии поклонников Кружкова к Дашевскому смехотворны, как раздутая до размеров слона жаба. Ну невозможно писать внимательную рецензию на мульонную серию, в какой бы внушительной обертке (хоть тех же «Литературных памятников») ее ни продавали! У любого самого развыносливого критика глаз замылится, мозги отупеют, слух законопатится…

Если считать, что поэт-переводчик — это поэт, черпающий вдохновение в иностранных словах, которые затем переносит на родной язык в меру своих способностей, то конечно, Кружков — достойнейший переводчик и исключительно качественный, стабильный, читабельный поэт, и вполне в русле нашей достопочтенной советской переводческой традиции. Вставая на такую позицию, претензии Кружкову предъявлять крайне затруднительно.

Если же занять другую позицию (помните, как Чуковский бушевал против бальмонтизации всей страны?), если счесть, что поэт-переводчик — это поэт, обладающий особым талантом стилистической мимикрии, способностью на разные лады менять почерк, перевоплощаясь в разных поэтов, то поневоле возникает вопрос: есть ли у Кружкова почерк? или как нашел он скоропалительный ундервуд, так с него и не слезает, не дает ему отдохнуть? Штучная ли у Кружкова работа? Или поточно-конвейерная?

И справедливо ли по отношению к читателю, по отношению к поэтам писать на книгах Кружкова «переводы из такого-то» — из Стивенса, из Донна? Не честнее ли будет продолжить уже начатую сборником «Англасахаб» линию и ставить Г. Кружкова настоящим автором, дабы не взбредало никому в голову, что дошло до них хоть что-то подлинное от Донна или от Стивенса?


10 августа 2009 L.B. | 6 комментариев



Page 4 of 41234